Глава 64. Все идет по женской линии. Галоперидол

На белой странице, одна за другой, быстро возникали красивые ровные буквы: «Привет, Pois. Как ты, душа моя? Я не хочу ложиться спать, потому, что мой следующий день будет абсолютно похож на день предыдущий. Зачем же вообще ложиться? Чего ждать? Моя страшная сказка, мои видения внезапно покинули меня, – просто предали, оставив ни с чем. Сны стали тривиальными снами, а реальность – как свист кнута, – с ухмылкой поджидает меня каждое утро.
Все, чего я жду, – расплаты за свои нечаянные преступления, – наказания за поступки, которые не совершала. Я отдыхаю заранее от тяжкого бремени жизни, от пыток, что ждут меня за пределами моего маленького волшебного мира. Я жду новых ударов, новых обид, насмешек за спиной, неприятия… Жду неучастия и нелюбви. Жду тяжкого труда за гроши, разочарований и смешного предательства. Жду даже того, что буду никому не нужна.
Все это давно уже стало привычным, но не перестает отравлять, приносить смятение и потерянность в мою жизнь, причинять мне страдания.
Если бы не мои письма тебе, о том, что я испытывала, о том, что со мной происходило, то я бы и поверить не могла в этот бред, – в то, что все это творилось со мной. Теперь я одновременно и боюсь этого и вновь хочу испытать».

Люси отправила письмо и встала из-за стола, оставив «Facebook» включенным, – ей очень хотелось, чтобы раздался щелчок звукового оповещения. Пусть вдохновение и покинуло ее, так же внезапно, как и возникло, но она просто не может больше молчать, – ей жизненно необходимо поделиться своими сомнениями с тем, кто не сочтет ее сумасшедшей.

Но тесный ее мирок окутала тишина. В комнате Люси стало так тихо, как только могло себе позволить беззвучие города. Тревожная звенящая хищная тишина в маленькой кирпичной коробке, среди сотен точно таких же – стандартно-безликих, затерянных в общей упорядоченной, пронумерованной и подключенной к коммуникациям, человеческой ферме, населенной образцами среднего уровня. Угнетающее пронзительное и ненадежное, – готовое взорваться в любую секунду бесцеремонными резкими, противными самой природе сигналами-приказами, шумами и стонами, – безмолвие выключенного, но не обесточенного коммунального био-механизма, – самой жуткой химеры из всех, когда либо созданных.
Тишина… Но теперь откуда-то издалека тихо звучала необычная музыка. Она казалась доброй, приятной, хоть и несколько настораживающей; но, кроме музыки в эфире существовало и что-то еще. Что-то такое близкое, но совершенно недосягаемое. Нечто непостижимое, за этими условными стенами, материальное, но и не наше, – потустороннее, незаметное обычному взору, скрытое, но реальное. И оно удалялось. Улетало прочь, словно остатки сна после глотка крепкого кофе. Уходило вдаль, за горизонт, вместе с прекрасным парусником. Таяло, как случайный июньский снежок на зеркале будничной жизни.
Рассвет разума прогонял ночных злобных сумасшедших фантомов, и они, гордо, не спеша покидали дом Люси, просачиваясь белым туманом сквозь пальцы, пытающиеся их задержать. Отпускало…

Кто-то пьяный затопал в подъезде на лестнице, подошел к двери, минуту попыхтел, как ёжик и, поняв наконец-то, что звонок не работает, – постучал.

******

На стук долго не отвечали, но, как это обычно случается в таких ситуациях, – стоило повернуться и начать спускаться по лестнице, – дверь отворилась, и недовольный скрипучий голос спросил: «Вам кого?»
Мгновенно протрезвевший молодой человек повернулся и, стараясь быть вежливым, произнес:
— Здравствуйте, а Могу я увидеть Ванду?
— Нет здесь никакой Ванды, – ответил недовольный противный голос.
— А где она?
— Ты чо бля, дебил? Нет никакой Ванды у нас, и никогда не было. Ошибся бля адресом, мудачок.
— Я адресом, бля, не ошибся. Можете сказать, куда они переехали?
— Слышь, ты, умник бля херов, вали отсюда, морда протокольная, пока щас милицию не вызвали, – раздался еще более противный, визгливый, дребезжащий от симптомов каждодневной гнилой абстиненции, пропитой голос, принадлежавший, видимо, некогда женщине.
— Валите вы сами на хер… ублюдки, – пробормотал Сергей и, стараясь не прислушиваться к сыпавшимся на него грязным угрозам и ругани, пошел прочь из казавшегося еще недавно таким чистым и неоскверненным подъезда.

Зайдя в гости к Масакре, Сергей впервые познакомился с его родителями, от которых узнал, что его лучший друг отправился очередной раз в поликлинику по причине сезонного обследования, – на неопределенный срок. Естественно, он сразу же понял, – что это за «обследование», и решил незамедлительно навестить своего Дона Хуана.

Дверь в психоневрологический диспансер оказалась открыта, но у второй двери, ведущей на этажи к психам, путь Сергею преградила огромная медсестра. В случае попытки бегства, она могла бы с легкостью перекрыть своим телом дверной проход и, не причиняя физических повреждений, отталкивать своей невероятно пышной грудью желающих покинуть в сие скорбное заведение. Умалишенные – на девяносто девять процентов щупленькие, худые, трясущиеся, безвольные и бессильные от лекарств существа, – попросту отскакивали бы от этой груди, как камушки от надувного круга на пляже.
Медсестра медленно подняла веки и посмотрела на парня, будто на мерзкого лягушонка, которого ей придется-таки усыпить хлороформом и препарировать. Сергей уже ощутил приторно-сладкий тошнотворный запах наркоза, едва она открыла рот и… начала петь.
Да – именно петь. При этом голос ее – неожиданно-приятный, глубокий и мелодичный, немного вибрировал, а голова совершала возвратно-поступательные движения по диагонали вверх-вниз, с частотой порядка десяти герц, – то есть, медленнее, чем швейная машинка, но быстрей, чем обычные удары хвостом радостного домашнего пса.
Сергей не был в этом уверен, но ему показалось, что зрачки медсестры пульсировали в такт с ритмом ее стихо-прозы:
«Идите отсюда, мальчики;
Сегодня не день свиданий;
Больным уже дали лекарство;
Больные уже покурили…»

Парень оглянулся по сторонам, но, не увидев никого, кроме себя, продолжал слушать, чувствуя, что странное гипнотическое песнопение вводит его в своеобразный транс, – прямо как трели сирен Одиссея. Медсестра продолжала в той же тональности. Это было похоже на безумную службу в церкви, только в роли священника выступала женщина. Причем, получалось у нее очень неплохо:
«На первом у нас лежат девочки;
Вы лучше с утра приходите;
Одной стало плохо сегодня;
Прием только завтра и в среду».

Сергей хотел было спросить про Масакру, но стоило ему открыть рот, как мысли исчезли, нещадно забитые, как службой Крестьяниновой*, голосом медсестры:
«Больные любят заварку;
Берут ее из унитаза;
А будешь вести себя плохо,
Получишь опять укол «Галки».

— Не надо мне «Галки», – почему-то испугался Сергей, вспомнив о своем знакомстве с галоперидолом, и заспешил прочь, так и не навестив своего лучшего друга.

******

Это случилось со Странником в период безрыбья, благодаря очередной «умалишенной» женщине, коих в его жизни случалось немало, – словно он притягивал их к себе.
Зайдя к одному из друзей, жена которого страдала шизофренией, Сергей как бы невзначай поинтересовался, – «не найдется ли у нее чего-нибудь вкусненького», и получил утвердительный ответ.
Татьяна – добрая душа, подарила исследователю неординарной реальности горсть таблеток, которые он незамедлительно проглотил.

Прейдя домой, юный психонавт лег на диван и включил музыку, ожидая хоть каких-то, знакомых ему, симптомов начала действия психотропных «катушек». Спустя минут двадцать таблетки подействовали. Действие их оказалось несколько странным.
Сначала мышцы бедняги начали вздрагивать, а потом, и вовсе – извиваться в диких конвульсиях, – как дождевые черви на уроке физики, под воздействием электричества. Челюсть свело судорогой и вытолкнуло налево. Все старания установить ее на место оказались тщетны, – челюсть снова и снова возвращалось в свое, крайне неестественное положение. Чувствуя себя подопытным кроликом в руках невидимого вивисектора, Сергей взвыл в отчаянии и, с трудом натянув пальто, отправился к фельдшеру.

Добрая и нестарая еще, красавица-фельдшер, долго пыталась понять, – что, собственно, происходит, слушая нечленораздельное мычание юного экспериментатора. Затем, немного проснувшись, впендюрила неожиданному пациенту укол магнезии и выгнала прочь. От сульфата магния Сергею слегка полегчало, но… самое страшное его ожидало еще впереди.

После того, как кончились судороги и конвульсии, начался зуд во всех мышцах. Невозможно было ни сидеть, ни лежать. Тело буквально требовало постоянного движения. Вскоре уже каждый мускул болел от приседаний и отжиманий, но зуд не прекращался. Ужасная пытка длилась неимоверно долго, казалось, – ей не будет конца…

И вот, спустя двое суток, окончательно измученный, чувствуя себя облитым дерьмом идиотом, страдалец выполз из дома. Он шел по заснеженной улице и хотел радоваться тому, что истязания, наконец-то закончились, но не сил на радость уже не осталось. Даже встреча с живой Чичоллиной в тот момент вряд ли смогла бы его порадовать.

На этом история с галоперидолом могла бы уже вполне благополучно закончиться, но – не тут-то было. Встретив своего друга в таком жалком и унылом виде, прочуханный планокур Жигулев незамедлительно предложил ему свою помощь.
После хорошего «паровоза» марихуаны, Сергей ощутил что-то неладное. Вдохнув еще один, понял, – все начинается снова! Под воздействием травы зуд вернулся, и пытка возобновилась.

Опрокидывая второй ковшик воды, бедолага услышал извиняющийся голос Пивы: «Можешь не стараться, камрад, – эту траву ничем не обломать».

******

Когда Сергей поведал эту историю Масакре, – тот смеялся от всей души и рассказал в свою очередь о том, что «Галкой» наказывают психов в «дурильнике», делая их тем самым спокойными и покладистыми.
Позже Сергею довелось самому увидеть быстро двигающегося туда-сюда по длинному коридору дурдома шизофреника, который носился так, пока его не поймали и не привязали к кровати. Но это уже совершенно другая история…

******

Экскурсия в дом скорби

В сумасшедший дом есть только вход. Выхода оттуда не существует. Неважно, как ты туда попал, – больным, или здоровым, – главное, что оказался ты там не случайно и, отведав казенных харчей с таблетками на десерт, уже не сможешь ощутить более вкус сытной домашней пищи.
Теперь ты чувствуешь только привкус, лишь составные части букета жизни, и ощущаешь особенности кухни каждого повара, каждой хозяйки, каждой бывшей жены, сожительницы или любовницы. Теперь ты познал устройство железной дороги, и романтическая магия поездов почти утратила для тебя всякий смысл. Ты больше не пассажир, наивно мечтающий у окна о дальних странах и доме, – ты машинист, и вынужден мотаться по одному и тому же отрезку пути туда-сюда, как член в тесной вагине. Но только там ты чувствуешь себя бодрым и сильным; прочее же время – уныло висишь или мечтаешь, если еще способен на подобную забавную роскошь.
Это циклодоловый трип, который не кончится никогда; он лишь слегка затихает и становится совершенно осознанным, если ты вновь оказываешься в стенах родного уютного дома скорби. Открыть эти двери для тебя отныне так же легко, как выйти в соседнюю комнату и напиться дешевого бренди.
А там… там все знакомо. Вот – «танцор-топтун» в туалете, с прожженными сигаретами пальцами, выпрашивает покурить. Неподалеку «читатель-молчун», глотающий книги, сидя в углу. Дуновение ветра, – запертый до конца своих дней убийца, – вновь получил в качестве наказания изрядную порцию галоперидола, и теперь носится по коридору, тщетно пытаясь унять адский зуд в каждой мышце, в уставшем от дьявольской карусели мыслей мозгу… Вот, молодые сестрички, – меняются лишь их оболочки, немного – голоса, манеры, характер; демоны внутри всегда те же, – их узнаешь по глазам.

Дядя приехал, когда Страннику было уже все равно. Познаватель не помнил даже, чего нажрался, – в ту пору его сияющий мозг на дух не переносил чистую кровь, и, если у Сергея не было никакой наркоты, то я он незамедлительно заменял или спиртным, или любой другой, подходящей микстурой из ближайшей барыжни; про природную кладовую молчу – это другая история, – это святое. Но, тогда к его услугам были предоставлены сельские медпункты с покладистыми фельдшерицами, наркологи-лопухи, сердобольные терапевты, молоденькие медсестры, друзья с набитыми черт знает чем аптечками, стреляющие глазками фармацевты аптекарши, уличные барыги, ветеринары, вечно пьяный приятель анестезиолог-эфироман и… имеющие неисчерпаемые запасы циклодола, пациенты дурильников, одним из которых Странник умудрился нечаянно сделаться.

— Поехали со мной? – дружелюбно предложил дядя – герой Чернобыля. – Полежишь в моем госпитале, кровь почистишь, подлечишься.
— Поехали, – уверенно ответил племяш, поднялся к себе и бахнул по вене три последние ампулы сибазона.
Ход его мысли был примерно таков: «Кругом облом, и надоело до чертиков. Тут, как ни крути, – или забухаешь, или в другое дерьмо вляпаешься, а в больничке, по любому, можно нежно перекумариться и мягонько спрыгнуть. А с новыми силами и чистенькой кровью – ты опять мальчик-колокольчик, и переть тебя будет, как в первый раз. В общем – прорвемся. Кайф».
Сунув в карман спортивных штанов лепесток «радика», Сергей собрал нехитрый джентльменский набор, накинул теплую куртку и отправился со своим героическим дядей навстречу светлому будущему.

Когда машина проехала мимо госпиталя, познаватель мирно спал нежным уютным седуксеновым сном и ритмично стукался головой о стекло на каждом ухабе. Конечно же, содержимое пары ампул не могло ввести его в подобное гипнотическое состояние, но… Тем утром он уже порядочно накидался, а сибазон бахнул просто от жадности, зная, что в больнице так просто уже не ширнуться.
В состоянии, близком к абсолютной нирване, лишенный, в теле, почти всех своих интеллектуальных способностей, ощущая себя частью растительного цветочного мира, пока дух его где-то беззаботно витал, Странник угодил на койку в местном дурильнике .

Событие это тогда показалось парню крайне забавным, и, наблюдая дружелюбные уважительно-настороженные лица соседей, он почувствовал себя неким пророком, отправленным к ним с тайной и священной миссией.
Пребывая в крайне благостном и блаженном состоянии, Сергей позволил вошедшей симпатичной сестричке привязать себя и воткнуть в вену иглу капельницы. Девушка была молоденькой, приветливой и очень смешливой, – совсем непохожей на сестру из психиатрической лечебницы города Сейлем, романа дорогого нашему безумному сердцу товарища Кена Кизи.
Подмигнув психонавту, деваха прыснула в капельницу из шприца еще малеха релашки, и вскоре тот забылся радостным непорочным сном.
Для любителя потащится, сон – непростительная слабость и враг. Сон крадет кайф, даруемый принятыми лекарствами, и с ним нужно бороться всеми возможными способами, но на этот раз парень поступил очень правильно, – отчего, вы поймете, оказавшись в дурильнике ночью и услышав многообразные крики и стоны его обмтателей.

Часа четыре спустя, – уж таково непродолжительное действие всяких бензодиазепимов, Сергей проснулся от неистребимого желания опорожнить переполненный мочевой пузырь, но понял, что сделать это будет весьма затруднительно, – капельницу чаровница в белом халатике то убрала, но вот отвязать пациента ей почему-то совсем не пришло в милую голову.
В эти мгновения Странник возблагодарил плагиаторов бандитских книжонок, в которых неоднократно упоминалось о том, что герой, перед тем, как его связывали, напряг мышцы, а потому, потом смог легко отвязаться. Но, как оказалось, Гудини из него никакой, и, если бы не помощь одного идиота, то конфуза парню было бы не избежать.

Вознеся молитву богам за некое подобие нескончаемого оргазма, Сергей дернул за ручку сливного бачка, а затем достал из носка пачку сигарет и лепесток родедорма.
Дело в том, что у психов отбирали табак, а потом выдавали его им по две сигареты несколько раз в день, каждому из своей пачки. Эту радость бедолаги мгновенно выкуривали, а потом начинали метаться в поисках новой никотиновой дозы. К их радости, на втором мужском этаже находились на излечении не только безумцы, но и наркоманы из приблатненных семей. Этим людям в психушке чистили кровь, приводили их в божеский вид, а затем отпускали… как правило до нового раза. У «политзаключенных» свободы было немного побольше, – например, они могли пить чай и иметь свои сигареты. Этот недосмотр в установленном распорядке приводил порой к курьезным событиям. Первое случилось незамедлительно.

Прикурив сигарету, Странник огляделся вокруг и встретился глазами с молодым парнем примерно его лет, на вид очень несчастным. Парнишка мусолил бычок и глядел на психонавта щенячьими глазами. Странник достал из кармана пачку и протянул ему. Парень испуганно выпучил глаза и показал два пальца. Странник пожал плечами и, вытащив из пачки две сигареты, дал их странному бедолаге. Тот на мгновение скрылся из вида, а появившись, протянул познавателю маленькую таблеточку. Так как Странник пребывал еще не совсем в материальном виде, то увидел ее несколько нереальной, подернутой призрачной дымкой, и не ошибся.

— Это Он? – спросил Странник парнишку.
Его новый друг медленно кивнул с таинственным гордым видом.
— Мне одной мало, – сказал познаватель и протянул парню еще несколько сигарет.

Спустя где-то час Странник вернулся в мужской кафельный клуб уже совсем другим человеком, прикурил и начал свою первую проповедь, ибо повисшее в разномастном дыму молчание показалось ему слишком уж скорбным.

«Братия мои психиатрические»! – промолвил новоявленный пастырь загробным, как ему казалось, голосом. Гулкое эхо, отраженное от кафельных стен, отдалось у всех в головах тонкой гипнотичной вибрацией. – «Не многие делайтесь учителями, зная, что мы подвергнемся еще большему осуждению, ибо все мы до черта согрешаем».
Странник посмотрел вокруг и обнаружил, что весьма заинтересовал нескольких обитателей прокуренного пространства. Говорить артистично в тишине было бы трудно, но на его счастье кто-то включил вентилятор. Сергей тут же почувствовал себя Билли Гремом, ну или кем-то типа того, поэтому произнес: «Братия мои! Разве я говорю ложь? Кто не согрешает в слове, тот грешит в мыслях, а кто не грешит в мыслях своих – тот давно уже труп. Как возлагаем удила в рот коням, чтобы повиновались нам, так и врачи дают вам таблетки, чтобы вы повиновались им и не замечали их козней! Как огромный БЕЛАЗ повинуется маленькому рулю, так и малюсенькая таблетка подчиняет ваши тела. И руль и таблетка круглые, – сие есть круг жизни и знак, и знамение, здесь – мудрость. Маленький огонек способен спалить к чертям собачьим огромную нефтебазу, а если не будет бензина, то упадут самолеты, и скорая помощь заглохнет в тайге, так и не доехав к маленькой девочке, которую укусила злая ехидна. Поэтому нам нужны люди в касках и с брандспойтами наперевес. Нам нужны пожарные, братия мои психиатрические, и я – ваш пожарный».

Странник прикурил новую сигарету, чтобы немного сосредоточиться и попробовать понять самому, о чем собственно моя проповедь. Кончик языка защипало, и он тут же продолжил, отдав огромный окурок молчаливому парнишке, отчего глаза того засветились маленьким счастьем.

«А язык, братия мои, – тоже огонь! Язык – прикраса неправды. Этот член в таком положении располагается между зубов, что оскверняет все тело и воспаляет круг жизни, будучи сам воспаляем от Геенны Огненной. Ибо всякое естество звериное укрощается естеством человеческим, а язык укротить нельзя, – это неудержимое Зло, и он исполнен смертоносного яда.
Им благословляем отца своего и мать, но и им же доводим себя до унылого дома скорби. Из уст выходят благословение и проклятие; устами вы вкушаете и мороженное и циклодол; уста блудницы знают еще большее наслаждение, и речи ее от этого еще слаще. Уста одних дарят радость, уста иных – сеют горечь и боль, ибо разжигают черный огонь в наших душах. И смрад от горящих покрышек наполняет их дом и чернит их одежды едкою сажею.
Не должно быть сему, братия мои психиатрические! Я ваш пожарный! Я буду вкушать за вас ваши боль и страдания, и некоторое таблетки, ибо послан к вам, как мессия.

Я говорю к вам, братия мои, лишь тогда, когда слова мои звучат в голове, словно музыка. Я курю с вами, лишь тогда, когда вижу глазами своими, как выглядят эти ноты.
Я излагаю мысли свои только в той области запределья, где могу поймать их рукой и потрогать, словно пушистую пчелу, скорпиона или летучую мышь. Они летают вокруг, жужжат, хлопают крыльями, шипят, кусаются, выскользают из рук и уползают прочь ядовитыми змеями, жалят больно, терзают меня, покрывая ранами тело мое, но я продолжаю ловить их в веренице видений и наслаждаться теми сказками, что они мне рассказывают!
И я буду шептать вам их на ухо даже после того, как вы обо всем забудете, ибо придя ко мне, вы уже пустили меня и свет, и радость исцеления, и правду в сердце свое.
Дух Сомнения жив во мне, и он спешит к вам на помощь, дабы рассказать о том, что вас обманывают. Мудрость его, стоящая выше, во-первых, чиста, потом – облачена в блестящие латы, скромна, непокорна, полна милосердия, справедливости и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна. Плод же правды в мире сеется у тех, кто не боится защищать свой мир с брандспойтом в руках и тушить огненные пожары»!..

Когда в туалет зашла обеспокоенная излишней пустынностью коридора сестра, то она увидела немного странную даже для дурильника сцену. Молодой еще парень, (почти модельной, как она скажет потом по телефону подруге, приятной внешности), лохматый, худой и явно порядочно обшампуреный, вдумчиво курил и, одновременно, прониковенным сексуальным голосом, произносил какой-то божественный монолог, глядя на воображаемый череп Йорика в своей ладони. Вокруг него столпилась кучка благодарных слушателей, двое из которых, (должно быть, особо впечатлительных), ловили повсюду, – в воздухе и на стенах, разбегающиеся мысли рассказчика.
Сестричка открыла рот и замерла в нерешительности, а молодой проповедник отдал окурок и улыбнулся вошедшей.

— Что вы делаете сегодня вечером? – спросил он тихо и нежно.
— Уколы, – ответила медсестра, мгновенно придя в себя, (смутить врожденного медработника можно разве что лишением премии или новым пришествием Исуса Христа; и то, – вряд ли). – Тебе магнезии пять кубов.
— Пять мало. Хочу ампулу, лучше – две. Обожаю магнезию.
— Ты серьезно? Что в ней хорошего. Жопу ломит, нога отнимается – мазохизм.
— Серьезно. Меня магнезия слегка… умиротворяет. Не каждый раз, но бывало. Особенно после одного случая, когда я тридцать таблеток галоперидола скушал нечаянно.
— Правда? – спросила девушка уже в коридоре. – Это ж с ума сойти можно. И как тебе было?
— Лучше не спрашивай, – жуткие пытки.
— Ну, ты даешь. Надо же до такого додуматься. Тут одного привезли недавно – бензин уколол себе в вену. Полмозга теперь не работает.

Проводив Алену до самого конца весьма продолжительного коридора, где располагалась процедурка, Сергей очень вежливо и галантно с ней распрощался, а после вернулся к себе в палату, пообещав помочь вечером покатать ватных тампончиков для инъекций, а так же сплести пару рыбок из капельниц, – чему парню только предстояло еще научиться…

******

Благополучно покинув дурильник, – все еще слыша в ушах заунывные психоделические песнопения сбрендившей медсестры, – Сергей быстрым шагом направился к Нине, справедливо полагая, что там ему удастся забыть о странных и неожиданно-неприятных обломах.
Нина оказалась дома отнюдь не одна. Она сидела на аккуратно убранной кровати в обществе двух старомодно одетых женщин, и выглядела трезвой, как стеклышко, но и безвольной – безжизненной.
Зрелище это показалось парню ужасным, – девушку словно выпотрошили изнутри – погас веселый дьявольский огонек в когда-то живых, лукавых глазах, лицо, на котором не было ни грамма косметики, стало похожим на тупую жалкую маску, а роскошные холеные длинные волосы скрывал невзрачный темный платок.

Связавшись с сектой, Нина не прожила долго. Должно быть, сломалась без масла пружина, заставляющая ее вставать после любых ударов и неприятностей. Когда Сергей увидел ее в последний раз, она показалась ему роботом, тупо повторяющим внушаемые фразы – формулы повиновения. Ее словно отключили от генератора жизни и перепрограммировали на служение культу, утверждающему, что – нет никакой души и загробной жизни, – заставив пить собственную кровь, вместо того, чтоб охотиться.
Спустя буквально полгода Нина заболела гриппом и умерла – просто исчезла, оставив после себя лишь мимолетные пошлые воспоминания многочисленных спонсоров и бойфрендов.

Узнав о ее смерти, Сергей не испытал ничего, кроме легкой, поддающейся излечению грусти. Просто-напросто, остался в прошлом еще один эпизод жизни; и, оглянувшись назад, можно было увидеть, как он медленно растворяется в серной кислоте сумбурного времени, становясь холодным туманом – призрачной дымкой приятных воспоминаний. Странник даже не помнил ее лица, – лишь общий неясный облик, фигурка и… ноги. Они всплывали в памяти отчетливым образом на фоне его морской длинной тельняшки, что Нина иногда надевала. Красивые ноги… да запах ее жилища.

Вечером, растопив у себя дома камин, Сергей впервые поставил пластинку Дебюсси. Потом он тупо смотрел в огонь, тянул вино, курил и ни о чем не думал. Впрочем, – нечто, похожее на мысли, в его голове все же присутствовало. Он знал или верил, а может быть, просто чувствовал или не исключал возможность того, что сможет снова вернуться в нужное время и место, и музыка станет путеводной нитью – катализатором, активирующим это желанное химическое сумасшествие, – непредсказуемый инфернальный флэш бэк.

— Надо будет завтра попробовать помедитировать в черной комнате. Господь поступил непомерно жестоко, устраивая этот мир, – сделав прошлое недоступным и исчезающим. Плыть в темной ночи, смешивая хорошее и плохое, попросту смывая это все за борт странного корабля «Жизнь», так или иначе держащего курс навстречу своему айсбергу, – такова наша участь, – неожиданно для самого себя пробормотал Странник и отправился спать, прихватив с собой недопитую бутылку киндзмараули.

***WD***

Md – Наталия Овчинникова   Спасибо за фото, Наташа!)

следующая глава

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.