Евангелие от Люсильды

Глава 1. Возвращение в черный вигвам

Молодой, худой, высокий и, какой-то слегка малахольный молодой человек взглянул на себя в запотевшее банное зеркало. То, что прежде являло собой прическу «а ля дикобраз», теперь благополучно умещалось в небольшом кудрявом хвосте, стянутом на затылке резинкой из велокамеры. Блеснув лезвием опасной бритвы, парень отрезал никчемный теперь, по его мнению, балласт – лишнее напоминание о прошлом, несбыточном бреде, – сверкнул дикими блестящими глазами и сам себе ухмыльнулся.
Вздохнув, с легким сожалением, облегченно, Сергей открыл деревянную крышку и зачерпнул воды из парящего огромного казана, что был хитро вмурован в старую кирпичную печь. Постирав трусы, шалопай повесил их на гвоздик в парилке. «Пока буду париться – высохнут», – благоразумно решил он, замачивая в тазике березовый веник. Еще один, пихтовый, томился на полке, источая аромат эфирных дурманящих масел. Лесное благовоние умиротворяло дух, облагораживало баню, но, в то же время, навевало тоску, пробуждало загнанные в темный угол души воспоминания, желания и стремления.
Желания – вновь увидеть Люсильду и испытать неведомое прочим, неземное блаженство; вернуть безумные сны с открытыми глазами и заблудиться в лабиринтах прекрасного, но жутковатого зазеркалья.
Стремления – опять стать другим, путешествующим между мирами неприкаянным странником, вернуться на этот тернистый неведомый путь, достигнуть чего-то… хоть и не вполне ясно, – чего… А затем – снова двигаться дальше, – расти духовно, познавая миры. Ибо не существует предела для страждущего объять необъятное. Но, главное, на сегодняшний день, – вынести в этот мир хоть частицу того, что доступно ему одному в запределье и недосягаемо здесь. А может, и самому стать реальным в иной, парадоксально-невероятной, населенной призраками и окутанной, словно туманом, видениями, неординарной реальности – обрести там себя, занять свое место.
Похоже, правда, что последнее требовало принести в жертву, если не жизнь, то разум, – уж точно, сделавшись практически умалишенным, непригодным для нормального существования в обществе, напичканным лекарствами шизофреником. И это являлось немаловажным сдерживающим фактором; ибо присутствовала в разуме познавателя лишь слабая, подверженная критике материализма, робкая вера, но не было вовсе уверенности. Воспоминания же, не то чтобы растворялись, но сильно тускнели со временем, делая пережитое недавно, былое все более туманным, фантастическим и даже неважным – пустым, как несбывшийся похмельный кошмар.

Так шли недели, месяцы – от полнолуния до полнолунья, но ничего из ряда вон примечательного практически не происходило. После того, как Сергей отвернулся, даже отрекся от Панка, изгнав его из своей жизни, все начало постепенно налаживаться.
Это маленькое предательство стало первым взрослым поступком Сергея. Поступком, после которого внутри него что-то сломалось, словно оборвалась еще одна нить, связывающая настоящее с волшебной, прекрасной и беззаботной порой, именуемой детством.

Правда, недолго думая, Сергей тут же сделал еще один ребяческий шаг в сторону от благополучной обывательской парадигмы. Послав на три буквы мастера производственного обучения, он бросил училище, незамедлительно отправившись работать на лесопилку, начальницей которой оказалась одна очень красивая дама.
Работа была монотонной, тяжелой, нетворческой, грубой, мужицкой. Но, дни летели, как пули, в кармане начали появляться весьма неплохие для семнадцатилетнего парня деньги, в душе любовь к столярному делу, а в груди какая-то странная гордость и уверенность в наконец-то любимом себе, уже не юношеская отвага и даже брутальность.

Впитывая аромат, тепло и силу тяжелого пышного веника из растущей неподалеку лапчатой пихты, любуясь на узоры свежих строганных досок, изредка цитируя слова Мефистофеля о «сосновом аромате» и прочем, незаметно для самого себя, Сергей занялся самокопанием.

Понемногу он удалялся от «метафизической чепухи», все больше становясь похожим на остальных мужиков, – особенно после пары стаканов портвейна. Это и радовало, и смущало бедолагу одновременно.
Несоответствие действий и помыслов* вызывало, конечно же, в его голове сумбур когнитивного диссонанса, но избавление от внутренних противоречий было не за горами.

Потихоньку, исподволь к жизни подкралась осень и выплеснула на все вокруг свои печальные краски. Вдыхая полной грудью опьяняющий прохладный воздух, смешанный с запахом бани и ароматами пушкинской грусти, источая пар и энергию, парень вылетел из парилки на улицу нагишом, отдышался и подошел к ручью. Вылив на себя ведро студеной воды, Сергей почувствовал, как душа у него в груди сжалась от ужаса, а затем вырвалась наружу вместе со зловещим рычанием и победоносным криком первого Homo erectus*. Кожу ощутимо обожгло, но, – «оно того стоило»!
«Не заменит ленивая сауна русской баньки, едри твою мать»! – проворчал познаватель уже много тише, а затем, неожиданно для самого себя, почему-то добавил: «Возле леса у дорожки Гриб растет на тонкой ножке»…

В это мгновение солнце выглянуло из-за деревьев на просеку и осветило огромную кочку на берегу ручья, прямо рядом с мостиком. Среди пожелтевшей травы четко обозначились коричневые шляпки-зонтики заветных чародейных грибов. Штук десять псилоцибов нашлось на соседней кочке, еще семейка – немного поодаль.
После каждого захода в парилку Сергей выбегал на улицу и возвращался оттуда с очередной инфернальной добычей. Все необходимое для путешествия за грань сущего росло рядом с домом… Да еще так, будто потустороннему миру наскучило ждать, и он сам пожаловал в гости, ткнул носом и указал буквально на вход. Последний десяток грибов исполненный волнения психонавт нашел уже в сумерках, с какой-то злой радостью подмечая, что в жутковатых очертаниях деревьев ему начинают видеться контуры странных существ.
Мозг сам принялся готовиться и вводить себя в некое подобие транса, только почувствовав, что его собираются вновь переключить из режима «рабочий-зомби» в состояние «разумного сна».

Вскоре совсем стемнело. Полная Луна материализовалась в чернеющем небе, озаряя серебряным безумием запретные темные тропы. Когда с тусклого мира спала пелена обыденности, и все вокруг засияло, как вымытый заботливо в радужной пене, пыльный прежде хрусталь, Сергей понял, – «Началось». Часть грибов пытливый юный шаман проглотил сразу; львиную же долю сварил с медом в вине.
Непонятно, откуда ему в голову приблудился этот рецепт, но эффект от горячего грибного вина последовал потрясающий. На стенах распустились, мерцая и фосфоресцируя, красивые фантастические цветы, в голове заиграла завораживающая потусторонняя музыка, а сердце в груди заколотилось от радости, бешено гоняя по венам жгучий коктейль из псилоцибина, адреналина и тестостерона.
Настала ночь – холодная, черная, злая… вязкая, но зыбкая, как трясина, тягучая и липкая словно мазут, совершенно безумная и бесконечная, но волшебная и прекрасная, будто свидание с той, кого хочешь больше всего на свете, словно возвращение в родные края.

Походив из угла в угол, вдоволь налюбовавшись открывшимися ему красками и диковинами призрачной тьмы, Странник сел за стол и аккуратно заправил чернилами любимую перьевую ручку. Немного помедлив, он достал белоснежный лист бумаги и начал писать, слыша тихий навязчивый шепот зашевелившейся по углам чуроты: «Древо бесов скрывает ночи пелена; Тьма густеет, картинка почти не видна; Как причудливо бесы на древе сплелись; И один из них мой, я взываю, – проснись, Пробудись ото сна и стань частью меня; Через дым, сквозь огонь, прямо в кровь от огня. Расскажи, что во мраке скрывают леса. Я хочу снова видеть. Открой мне глаза».
Любуясь на свой размашистый каллиграфический почерк, ступивший уже во мрак познаватель, начал замечать во вьющихся арабесками буквах некую бесовскую закономерность.

Какая-то странная змеиная сущность прослеживалась в ровных шевелящихся строчках, – нечто магическое, чернокнижное. Буквы, словно иероглифы или каббалистические знаки, обретали иную значимость, новый, скрытый дьявольский смысл. В том же, как перо выводило свои пируэты, прослеживалось и вовсе что-то волшебное, волнующее, прекрасное и сакральное, неописуемое человеческим языком, жутко-трансцендентное и высокохудожественное.

В комнате резко похолодало. Косо взглянув на стоявшие неподалеку гантели, Сергей снял махровый банный халат, натянул джинсы, надел свитер и, не спеша, поплелся на кухню.
Наливая горячий чай, он заметил, что строчки отпечатались в его глазах и возникают теперь на стенах, на шторах и на окне… на всем, куда он посмотрит. Когда же взгляд его упал на собственные руки, случилось и вовсе что-то запредельно-ужасное. Невидимое лезвие со скрежетом принялось разрезать кожу, оставляя на ней жуткие ведьмовские знаки и символы.
Тайные руны шрамами терзали плоть, кровь капала на пол, а парень сидел, будто завороженный, и потягивал горячий чай, настраиваясь на сверхъестественную волну того, что к нему прикоснулось.

— Я хочу огня, – раздался в его голове приятный и грустный, красивый, музыкальный, немного развратный и, в то же время, тревожный потусторонний девичий голос.
— Я тоже хочу, – ответил парень.
Обмотав кровоточащую руку бинтом, он принес сухих березовых дров и растопил в одной из комнат камин, который использовали в последний раз по назначению, наверное, еще при царе Горохе.
— Не такой, конечно же, как у Нортона, но, главное ведь – огонь, – мечтательно произнес он, когда поленья охватило веселое пламя.

Услышав в ответ только глубокий горестный вздох, Сергей почувствовал, как им овладевает тревога. Опасаясь, как бы подаренный провидением, или кем-то покруче, неожиданный сеанс изменения восприятия не обернулся «бэд трипом», он незамедлительно разыскал аптечку и принял сразу пяток, а может, и больше, таблеточек диазепама. Потягивая горячий чай, познаватель вернулся к камину и, подложив в него дров, устроился поудобнее в мягком кожаном кресле.
Огонь, охваченный жгучим протуберанцем, излучал теплую доброту, умиротворял, гипнотизировал, убаюкивал, лаская прикосновениями нежности самую душу.
Непонятно, почему, но камин оказался довольно шумным. Дрова в нем громко потрескивали, пламя гудело, шумело, бормотало что-то неясное, а дым завывал в трубе диким зверем. Постепенно вся эта причудливая какофония звуков переродилась в приятную завораживающую мелодию, – расслабляющую, но не позволяющую забыться обычным сном.
Лелея тепло и уют, слушая странную музыку, Странник почувствовал себя медузой, томно тающей на жгучем медленном солнце. Таять было приятно. Прозрачные пальцы рук оставляли в воздухе след из светящейся ауры, вода с них капала на пол, но тут же испарялась, становясь колеблющейся зеленоватой дымкой и устремляясь в камин. Все вибрировало, дрожало в свете синих огоньков пламени, танцующих на молодых жарких углях. Потом произошло нечто, – нечто неуловимое, находящееся на границе легкой дремы и сна, на грани между разумом и безумием, осознанностью и безвольным безмыслием.
Это сумасшедшее состояние – турникет, отделяющий нас от мира грез, стал вдруг неожиданно большим и просторным. Оказалось, что там находится далеко не один только выход, – их много, и каждый, должно быть, ведет в свой, особенный мир. Немного опешив, боясь спугнуть это зыбкое наваждение, познаватель подошел к массивной резной двери из красного дерева и потянул за кольцо, висящее в пасти бронзового грифона. За дверью был свет, пахло больницей…

***WD***

*Помысел на языке православной аскетики означает занимающую ум «мысль». Образы в сочетании с мыслями и называются помыслами(?). Должно быть, православным аскетам запрещено иметь дело с мыслеобразами.

*Человек прямоходящий. Тут, конечно же, еще и намек на энергию тестостерона.

******

Следующая глава       Оглавление

Глава 2. Призрачный суккуб. 

Дежурная медсестра сидела за столом в процедурке и лениво листала мужской журнал, любуясь фотографиями Эммануэль Вожье, представляя себя вместе с нею в постели. Закусив губу, она взглянула на часы и решила, что теперь – самое время принять душ, прихватив с собой дружочка из латекса.
Эльвире нравились ночные дежурства в отделении реанимации. Пациентов тут располагалось немного; все они, как один, были подключены к системам искусственного жизнеобеспечения и практически не доставляли хлопот. Уход за ними осуществляли санитарки, а медсестрам оставалась работа, не многим более обременительная, чем, например, обязанности домохозяйки, любящей комнатные растения. Растениями, впрочем, и можно было назвать лежащих в коме немногочисленных благородных больных.

— Привет, красотка, – усмехнулась Эльвира, меняя молодой девушке раствор для капельницы.
Вопреки расхожим страхам, она знала, что ели он закончится, ничего страшного не произойдет, но вот, перезаряжать систему или прогонять воздух ей не хотелось. Склонившись над пациенткой, проказница лизнула ее в щеку, чмокнула и со спокойным сердцем отправилась к своему шкафчику за полотенцем, гелем и прочими интересными вещичками для душа.

Установив зеркало так, чтобы отчетливо видеть, как дорогой суперреалистик входит в нее, Эльвира начала понемножечку заводиться. Первый акт спектакля, – суть разогрев или прелюдия к страсти, длился довольно долго. Вначале следовало вжиться в роль – ясно, отчетливо представить себе, буквально визуализировать свои сексуальные фантазии, – а это сестричка умела, как никто другой.
Вдоволь наигравшись и раззадорившись, Эльвира подмигнула кому-то, прилепила десятидюймовый роскошный дилдо с присоской на кафельную стену, а вслед за этим, резким и уверенным движением, наделась на него почти до самого корня. В ее воображении возник мускулистый брутальный мужчина с лицом боксера и волосатой грудью. Спустя какое-то время девушка буквально почувствовала, как его сильные руки схватили ее за талию и принялись плавно раскачивать, задавая темп.

— Держи меня крепче, – простонала она. – Не отпускай, неееет, я уже скоро…
Но призрачный любовник и не думал отпускать разыгравшуюся нимфоманку. Даже после того, как ее тело несколько раз содрогнулось, словно в конвульсиях, и после обмякло, он продолжал насаживать ее на незнающий усталости фаллос. Сквозь шум дождя послышался смех Эммануэль Вожье, а ее нежные руки коснулись искаженного ужасом лица девушки.
— Иди ко мне, – прошептала невидимая Эммануэль, увлекая ее за собой.

Эльвира подалась вперед, но руки не отпускали ее. Напротив, – хватка стала еще крепче, а член… словно тверже, но натуральнее. Казалось даже, что он еще больше увеличился в размерах, сделался более горячим и совершенно живым, настоящим. Бугристый огромный подрагивающий инструмент доставал ее до самой глубины души и будто снова лишал девственности, преодолевая некий барьер, превращая боль в безумное наслаждение. Окончательно оставив попытки себя контролировать, Эльвира дала сумасшествию волю и начала громко стонать. Окружающий мир перестал существовать для нее в этот чудесный миг, в глазах потемнело… но вскоре опять рассвело.
Призрачный монстр, жестоко имеющий ее сзади, наконец-то, в последний раз сжал пальцы, и ослабил хватку. Эльвира совершенно отчетливо почувствовала, как внутрь нее брызнула горячая сильная струя спермы. «Синяки ведь останутся», – промелькнуло у нее в голове прежде, чем она снова кончила и медленно села на корточки, прислонившись спиною к стене.

— Я хочу дотронуться своим языком до твоей кожи, хочу скользить по ней руками, ощущая бархатистую мягкость и нежность. Я мечтаю почувствовать твой дивный запах, твой вкус у себя во рту, увидеть твои глаза, когда ты будешь стонать и извиваться от моих ласк, как раненая гадюка. Я хочу услышать твой крик, увидеть твои слезы. Ты будешь моей госпожой, моей добычей, моим божеством, моей взбалмошной капризною дьяволицей. Мы сольемся в единое целое и тысячу раз умрем вместе, чтобы снова воскреснуть и начать все сначала.
Приди ко мне, – это будет нашим адом и раем, нашим праздником и нашей сладкой трепетной болью. Мы вознесемся на небеса и опустимся в самую пучину бездны яростного наслаждения, – шептал, не умолкая, гипнотизировал, как пение сирен, женский голос.
— Эммануэль, я вижу тебя. Я тебя чувствую по-настоящему, – удивленно пробормотала Эльвира, робко прикасаясь к груди воображаемой возлюбленной.
— Пока они спят, мы можем быть вместе. С каждым разом я буду становиться сильней. Я знаю тайны потусторонней жизни. Мы можем быть вместе, – ты только позволь мне стать твоей путеводной звездой. Я хочу пить твою жизнь.
— Пей, только не покидай меня. Я боюсь, что все вдруг исчезнет.
— Я не уйду. Без секса я безжизненна. Меня нет. Я исчезну.
— Мне кажется, что я тоже. Я так рада… Нет, это наваждение. – Эльвира смеялась и плакала одновременно. – Я сплю?
— Нет, ты не спишь, – улыбнулась Эммануэль. – Ты грезишь наяву – все это правда.
— Я не понимаю, – подняв брови, покачала головой Эльвира. В своей растерянности она была столь мила, что остывшая уже было, начавшая становиться туманом женщина-призрак, вновь принялась обретать формы и материальность, всем своим существом притягиваемая к маяку страсти.
— Все, что с тобой происходит сейчас, неотъемлемо, как от твоего мира насущного, так и моего царства за гранью, – голос Эммануэль звучал мелодично, красиво, невероятно возбуждающе.
— Господи, я опять потекла. У нас с тобой еще есть время?
— У нас с тобой впереди вечность.
— Иди же ко мне. Выпей меня всю, без остатка.
— Пожалуй, я оставлю немного на завтра. Слишком уж драгоценное это вино, чтобы пить его залпом, – тихо ответила женщина-призрак, медленно скользя вниз.

То становясь плоским и медленным, то неожиданно острым и твердым, язык демонессы рисовал странные иероглифы вокруг заветного бугорка, бережно скользил по нежному благоуханному бархатному цветку, время от времени проникая в пылающую огнем и пульсирующую сладкой болью, от того, что было ранее, маленькую бездну безумного наслаждения. Темп нарастал, вибрация усиливалась, и, в конце концов, мир взорвался, рассыпавшись мелкой водяной пылью, повисшей в замедленном воздухе, будто во время автомобильной аварии или взрыва снаряда.
Изогнувшись и задрожав, словно пронзенная молнией, Эльвира не могла даже стонать. Она закатила глаза и медленно сползла вниз по гладкой и мокрой стене из белого кафеля, не переставая слышать музыкальный звон и содрогаться от завладевшего ею всецело сумасшедшего бесовского оргазма.
Из висящего под потолком душа хлынули сначала холодные, а затем горячие струи воды. В густом тумане пара четко обозначился и растаял идеальный женский силуэт.

Несколько минут спустя Эльвира очнулась. Поднявшись на ноги, дрожащие мелкой дрожью, неуверенно, опираясь рукой о стену, выбралась из кабинки и подошла к зеркалу.
«Приснится же такое. Или я просто упала в обморок?» – думала она, протягивая руку с полотенцем, чтобы протереть стекло. Но тут, случилось нечто, расставившее ее задрожать гораздо сильнее.

На гладкой поверхности запотевшего зеркала стали возникать написанные невидимой рукой буквы. «Теперь ты моя. Я вернусь», – прочла Эльвира, и выронила из рук полотенце.

******

«Лес? Что за дьявольщина? Только что с закрытыми глазами наблюдал красивую сцену в душе, и тут – лес. Да и темно сейчас в лесу, хоть глаз выколи. Как я здесь вообще очутился?»
Из под ног Странника выпрыгнула большая серая птица и, смешно семеня лапками, убежала за муравейник. Неизвестно, сколько времени у муравьев ушло на строительство подобного сооружения, но их город-дом достигал высоты человеческого роста, – ближайший такой находился в километре от дома.
Однако, парень был уверен в том, что сейчас сидит именно дома в кресле и просто не может открыть глаза. Он даже чувствовал тепло углей на своем лице, слышал музыку, потихоньку играющую неподалеку.
За спиной раздался хруст ломающейся сухой ветки. Что-то внутри дернулось и оборвалось.

Медленно повернувшись назад, Странник увидел нечто белое и лохматое, удаляющееся в сторону его дома. «Похоже на етти», – решил познаватель и быстро пошел вслед за ним. Луны на небе не наблюдалось – лишь какое-то темное зарево. Тем не менее, тропинка, кусты и деревья, были видны ясно и отчетливо, – примерно, как пасмурным вечером. Выбравшись из лесу и перейдя ручей, по тому самому мостику, на котором закончился их роман с Люси, Сергей увидел, как етти входит в его отчий дом.
Сходив в сарай за мачете, молодой человек открыл с его помощью через щель крючок двери черного хода и осторожно вошел внутрь. Обследовав первый этаж, но, не найдя ничего подозрительного, парень достал из холодильника бутылку «Столичной» и залпом осушил полстакана.
Как только холодное стало горячим, а голова заработала в «нормальном» режиме, на свет из тайника появился обрез. Вставив в оба ствола патроны с крупной солью, парень поднялся на второй этаж, с тем, чтобы обследовать комнаты и каморки, в которых легко мог спрятаться непрошеный гость.

Вот, только, етти и не думал прятаться, – он, точнее она, сидела в одной из комнат на кровати, и нагло курила кальян. В приемнике, настроенном на волну «ВВС» раздался иронический голос Севы Новгородцева*, а затем заиграл «Белый кролик» «Джефферонса».

— Прям «Алиса в стране чудес», – пробормотал Сергей, присаживаясь в плетеное из лозы кресло неподалеку.
— Точно, – хихикнула «етти», затягиваясь ароматным дымом. – Впрочем, я тут не совсем вместо кролика. И это не нора, а чердак.
— Ты, и не вместо гусеницы, получается, – ухмыльнулся парень, разгоняя журналом густой дым вишневой шиши.
— Ты тоже на Алису не сильно смахиваешь, – хрипло сказала «етти». – Ваши манеры, молодой человек, меня несколько обескураживают.
Сергей протер глаза и увидел, что вместо безобразного лохматого чудовища на кровати сидит красивая молодая девушка в белом. Причем, совершенно белым было не только платье, а также волосы и кожа сказочной гостьи. «Белая Королева»! – пронеслась, вернее, прозвучала в голове познавателя мысль.
— Простите меня, пожалуйста. Пойдемте вниз, – предложил Сергей; он внезапно почувствовал крайнюю необходимость в употреблении еще, по крайней мере, ста-пятидесяти грамм водки.
— Не пойду, – капризно ответила Белая Королева. – Тут приемник берет лучше, и поезда слышно.
— Да, тут та еще атмосфера, – ответил Сергей, ерзая в кресле, – второй этаж старого дома, с его картинами, патефоном, старинными бронзовыми подсвечниками, часами, фигурками, катайскими зонтиками, веерами, прочим хламом и неповторимым манящим ностальгическим запахом минувших лет всегда был для него местом таинственным, волшебным и вдохновляющим.

— Расслабься, я скоро уйду, передачу, вот только, послушаю. Вникай, элемнеталий
деклассированный, – сказала Белая Королева, достала за хвостик из сумочки мышь; эротично запрокинув голову, открыла рот и проглотила ее.

Молодой человек заворожено облизнулся; наконец-то расслабился и стал прислушиваться к тому, что доносил из сиплого динамика, сквозь завывание и шипение эфира резкий, немного тревожный, пронизывающий насквозь женский голос:
«Всего лишь одна таблетка сделает тебя великаном;
Всего лишь одна таблетка уменьшит тебя до микроскопических размеров.
Вспомни — те пилюли, что давала тебе мама,
Никогда не оказывали на тебя такого действия!
Позови-ка Алису,
Спроси: каково это — быть десяти футов ростом?
Знай, что, если ты отправишься в погоню за белым кроликом,
То рано или поздно упадешь.
Объясни им, что Гусеница,
Позвала тебя…
Позови-ка Алису,
Спроси ее, каково это — быть таким маленьким?
…Обитатели шахматной доски
Объясняют тебе, куда ты должен идти.
Откуси кусочек гриба, –
И твое сознание покинет тебя…
Спроси-ка об этом Алису, –
Думаю, она знает, о чем речь.
…Соразмерность и логика,
Мертвые, неуклюже повалятся на пол.
Белый Рыцарь снова начнет рассказывать сказки,
И… Червонная Королева с ее «Голову ему с плеч!..» —
Вспомни тогда, что сказала тебе Мышь-Соня:
«Покорми свою голову! Покорми свою голову! ПОКОРМИ СВОЮ ГОЛОВУ!»»*.

— Пойду, покормлю голову, – несколько обреченно и грустно сказал Сергей и вышел из комнаты.
— Давай, – саркастично ухмыльнулась вслед ему Белая Королева, наконец-то оставляя в покое потухший кальян.

«Нехило так торкнуло. Интересно, что сейчас происходит с Люсильдой?… Где она нынче, чем занимается? Хотя, само понятие «сейчас» не вполне уместно для вопроса о том, кто находится в ином временном измерении…», – размышлял познаватель, спускаясь по лестнице.
Надо ли говорить, что деревянные ступени вдруг стали мраморными, мрамор живым и полуреальным, а вся обстановка дома, с его неимоверно увеличившимися в размерах комнатами, напоминала собой прекрасные декорации к какому-нибудь жуткому фильму
.
Выпив остаток медово-псилоцибинового вина, Сергей забил трубку ароматным табаком «Золотое руно», налил крепкого чая и вернулся к своей непрошеной гостье.
Гостья к тому времени уже успела удобно устроиться на кровати с блестящими никелированными дужками и скрипучей пружиной, заставляя вибрировать густой, пропахший табаком воздух мелодичным зловещим пением, и явно впадая в транс.

— Ваше величество, – кашлянул Сергей, и легонько толкнул кровать с прекрасной пришелицей.
Королева приоткрыла один глаз и пробормотала что-то невнятное, кистью руки небрежно указывая на вторую кровать, стоящую у противоположной стены.

Пожав плечами, исследователь жизни поправил немного сбившуюся в сторону реликтового шума волну, лег на спину и с опаской закрыл глаза, – он ясно осознавал происходящее и понимал, что первые врата уже пройдены. Чем может обернуться дальнейшее погружение, – одному Черту известно.

***WD***

* Сева Новгородцев — Человек, чей голос стал настоящей путеводной нитью для ищущих во времена железного занавеса. Я не побоюсь назвать его адептом Тайных Знаний и Рок-Пастором, ибо тогда мы, неформалы, ловили каждое его слово, под вой глушилок, накручивая по ночам ручки старых приемников.
Настоящее имя — Всеволод Борисович Левенштейн; 9 июля 1940, Ленинград — радиоведущий Русской службы Би-би-си, ведущий музыкальной программы Би-би-си, впоследствии получившей название «Рок-посевы», а также разговорных передач «Севаоборот» и «БибиСева», Кавалер ордена Британской империи, автор книг «Рок-посевы», «Секс, наркотики, рок-н-ролл» и «Осторожно, люди», «Интеграл похож на саксофон». Оказался первым диск-жокеем в истории радиовещания на территории Советского Союза. Снялся в нескольких фильмах.

* Группа Jefferson Airplane исполняет песню под названием «White Rabbit», в тексте которой используется сюжет «Приключений Алисы в Стране Чудес», как метафора действия психоделиков на сознание.

******

Модель — Наталья Овчинникова. Спасибо за фото, Наташа)

Предыдущая глава      Оглавление